* * *
Мы как песчинки возле моря,
Мы скал разбитая стена,
Нас разотрет в пылинки скоро
Белокипящая волна.
Мы видим синь, ночные звезды,
Хвосты далекие комет,
Морской дрожит над нами воздух,
Трясутся горы как омлет,
Огонь пугает нас и холод
(У них обширные права),
И слышится стихии хохот,
И обреченности слова.
Мы никнем перед их величием,
Пугает нас их грозный вид:
Такую обрели привычку —
Того бояться, что гремит.
Господь Высок — Он надстихиен,
Он волю нам до срока дал.
Но нервы и мозги плохие
У нас, в том кроется скандал.
Не молнии страшится надо,
А кто над молнией стоит.
Что тучи — тучи — это стадо,
Их только внешне грозен вид.
* * *
Корить не надо время
За то, что так спешит;
В таком театре все мы,
Где плакать и смешить;
Блеснут все наши грани,
Останется лишь боль;
Мы роль свою сыграли,
Единственную роль.
* * *
Мы не дойдем до той протоки,
Где ил не заметает дно;
Остались лишь одни попреки,
Неудовольствие одно.
На чердаке иссохли весла
От черноты и пустоты.
Куда девались наши весны,
И те весенние цветы?
* * *
Любопытство доводит до страсти,
Страсть доводит до помутнения;
Улетучиваются страхи
И усиливается волнение.
И какой разговор о воле?
Но безволие понакручено.
Так в затоне бесятся волны,
Если ветер меж ними и тучами.
* * *
А уйти — это так легко,
Только надо поверить обиде.
Далеко, так далеко, —
Луг цветущий почти не виден.
А вернуться гораздо трудней,
Нелегко открываются двери.
Осадить только боли коней,
И обиде едкой не верить.
* * *
Ненаписанные письма,
Обойденные слова.
Не дождались звёзд от выси,
Листья в серебре, трава.
Не пройти по этой выси,
Ночи не сорвать покров.
Неотправленные письма,
Не нашел я нужных слов.
* * *
Глуп, кто сразу на дыбы,
Кто горячий шибко.
А учиться надо бы
На чужих ошибках.
* * *
И уйду я в туман
Утром светлого дня,
Никого не виня,
Никого не виня.
Может быть это будет
Холодный рассвет, —
Почему бы и нет?
Почему бы и нет?
Но, а может все это
Случится в ночи?
Даже птица ночная
Не прокричит.
* * *
Я тоже сильно огорчался,
Что жизнь короткая такая,
Но с мудрой мыслью повстречался:
За этой жизнью есть другая.
* * *
Вон на снегу птица,
Крылья её как жесть,
Птице уже не взлетится,
Ей не споется уже.
Было вчера морозно,
Вьюги потом круговерть.
Птица в полёте замерзла, —
Очень красивая смерть.
* * *
Да, потом не будет боли,
Там — неясное, свое;
Но пока ты здесь, в неволе —
Боль любая пристает.
Быстрой носишься ракетой,
Так да этак, вжик да вжик,
И при всей при боли этой
Хочется еще пожить.
Дорогие читатели! Не скупитесь на ваши отзывы,
замечания, рецензии, пожелания авторам. И не забудьте дать
оценку произведению, которое вы прочитали - это помогает авторам
совершенствовать свои творческие способности
Поэзия : 2) Огненная любовь вечного несгорания. 2002г. - Сергей Дегтярь Это второе стихотворение, посвящённое Ирине Григорьевой. Оно является как бы продолжением первого стихотворения "Красавица и Чудовище", но уже даёт знать о себе как о серьёзном в намерении и чувствах авторе. Платоническая любовь начинала показывать и проявлять свои чувства и одновременно звала объект к взаимным целям в жизни и пути служения. Ей было 27-28 лет и меня удивляло, почему она до сих пор ни за кого не вышла замуж. Я думал о ней как о самом святом человеке, с которым хочу разделить свою судьбу, но, она не проявляла ко мне ни малейшей заинтересованности. Церковь была большая (приблизительно 400 чел.) и люди в основном не знали своих соприхожан. Знались только на домашних группах по районам и кварталам Луганска. Средоточием жизни была только церковь, в которой пастор играл самую важную роль в душе каждого члена общины. Я себя чувствовал чужим в церкви и не нужным. А если нужным, то только для того, чтобы сдавать десятины, посещать служения и домашние группы, покупать печенье и чай для совместных встреч. Основное внимание уделялось влиятельным бизнесменам и прославлению их деятельности; слово пастора должно было приниматься как от самого Господа Бога, спорить с которым не рекомендовалось. Тотальный контроль над сознанием, жизнь чужой волей и амбициями изматывали мою душу. Я искал своё предназначение и не видел его ни в чём. Единственное, что мне необходимо было - это добрые и взаимоискренние отношения человека с человеком, но таких людей, как правило было немного. Приходилось мне проявлять эти качества, что делало меня не совсем понятным для церковных отношений по уставу. Ирина в это время была лидером евангелизационного служения и простая человеческая простота ей видимо была противопоказана. Она носила титул важного служителя, поэтому, видимо, простые не церковные отношения её никогда не устраивали. Фальш, догматическая закостенелость, сухость и фанатичная религиозность были вполне оправданными "человеческими" качествами служителя, далёкого от своих церковных собратьев. Может я так воспринимал раньше, но, это отчуждало меня постепенно от желания служить так как проповедовали в церкви.
